rimmaru (rimmaru) wrote,
rimmaru
rimmaru

Лёгкий уход… Рассказ

   Однажды я спросила у своей бабушки Симы, о чём она мечтает. Сказала просто:
     - Не намучить бы никого, когда уходить буду.
P1180525.JPG
     Много дней своего детства я провела с бабушкой. В ней совсем не было гена зла. Только доброта. Потому её всю жизнь обижали и обманывали - бабушка осталась неграмотной.

      Почти ровесница века, она была забрана родителями из второго  класса, чтобы ухаживать за младшими детьми и скотиной. Но буквы выучить успела. Так всю жизнь по складам и читала. А я подсмеивалась над ней, когда уже в 6 лет научилась бегло читать:
     - Бабушка, посмотри, что здесь написано?
     - Мыа-мыа – мама.
Я весело заливалась смехом. Бабушка улыбалась.

     Однажды к ней привезли старого страшного деда. Он лежал в маленькой комнате на белоснежных хрустящих крахмальных простынях и всё время капризничал:
     - Симка, - кричал он - блины хочу.
Бабушка бежала, замешивала блины, приносила тёплые кружевные круги ему на тарелке.
Он отталкивал её руку:
     - Расхотел уже. Вот грибочков бы солёненьких…
И бабушка бегала по соседям, искала солёненьких грибочков.

      Иногда она тихонько плакала на кухне, утирая передником глаза:
     - Всё для него делаю, а он недоволен. И в детстве также. Симка сделай то, Симка сделай это. Не дал отец в школе поучиться. Лизку он любил, младшенькую. А умирать-то ко мне пришёл.
     За три года, что дед лежал, я ни разу не слышала от бабушки ни укора, ни оттенка укора, высказанного ему. Она  безропотно сносила все его капризы.

     Потом я уехала учиться в другой город, а когда приезжала, едва одарив подарками родню, бежала к бабушке. Она уже жила не одна в квартире, где по плющевому ковру бегали цветные олени, а на окнах бушевали цветы всех оттенков, а с моим дядей, и его новой женой – толстой хитрой тёткой, которая только притворялась добренькой. Квартира была современная, никаких самовязаных половичков-кружков и оленей ей взять не разрешили. Хотя и жила  с сыном, бабушка выглядела сиротой-приживалкой.

   Времена были трудные девяностые, все выживали, как могли, дядя с женой выращивали в саду овощи, а чтоб бабушка не скучала и не бездельничала в свои 75 лет, невестка посылала её на рыночек у соседнего дома, где такие же бабушки продавали лучок-укропчик-редиску. Я видела, как неловко бабушке было этим заниматься, она всегда всем всё даром раздавала. И бедности у них не было, просто невестке хотелось ещё больше.

     … На бабушкиных похоронах невестка не умолкала:
     - Уж как я за ней ухаживала, по три раза за день простыни меняла, с ложечки кормила, в тазике ноги мыла. Она уже слабо двигалась, еле слышно шептала «Спасибо». Да, всю неделю, что она лежала, я стиральную машинку не выключала.

     Так хотелось, чтоб она заткнулась, наконец, и отошла в сторону. Казалось, умерла лучшая моя часть - бабушка Сима. Видимо, кто-то услышал её молитвы и вознаградил быстрым и лёгким уходом.

                                                       *     *     *
       Пару лет назад мне принесли кошечку  «на доживание». 20 лет она прожила со старушкой, и вот хозяйки не стало. А кошка: слепая, глухая, нелюдимая и злая, как волк,  осталась с внучкой, у которой на руках маленькие детки 2 и 4 лет. Квартира однокомнатная, дети лезут к кошке, та шипит и кричит. Усыплять кошку внучка не захотела.

    Спрашиваю: «Как её зовут?»  Отвечает:  «Сима». Когда она ушла, слёзы мои полились сами собою.

     Симе была выделена большая клетка, в которую свободно вошли мягкая лежанка, лоток, две миски: с водой и едой. Первые трое суток она кричала, не переставая, днём и ночью, утробно и страшно. Поскольку кошка была обследована, я понимала, что болей у неё никаких нет, просто она не соглашалась с переменами. Кошка ничего не ела, лежала в лотке с опилками, вымазалась в своих экскрементах, бросалась на протянутую руку и была в большом гневе. Потом она уснула.
  
     А когда Сима проснулась, жизнь стала налаживаться. Она умылась, поела, легла отдыхать. Я всё время с ней разговаривала, убеждала, успокаивала. Большей частью Сима спала. Клетка была наполовину закрыта пологом, а дверка открыта. Сима не сделала ни одной попытки выйти. Да и что слепой качающейся кошке делать снаружи. Она освоила пространство внутри и смирилась с обстоятельствами. Но гладить себя не позволяла.

   Так мы жили довольно долго. Мой день начинался с мытья клетки. Я картонкой отодвигала кошку в угол, так моют у тигров в клетке. Иногда она ожесточённо бросалась на меня и могла вцепиться в руку, иногда благосклонно терпела, ждала еду, прислушивалась к интонации.

   Порой мне казалось, что открылся какой-то канал, и я могу говорить со своей бабушкой, и высказать ту благодарность, что не смогла при её жизни. Я так много вспомнила про своё детство, которое, казалось, было уже закопано далеко-далеко. И Сима оправдала меня. Я перестала испытывать вину за то, что меня не было рядом с бабушкой в её последнее время.  

     Может, через полгода Сима стала позволять иногда гладить себя, смотрела на меня своими пустыми невидящими глазами, наклоняла голову, прислушивалась, изредка даже помуркивала. И хотя я причёсывала её щёточкой, космы торчали во все стороны, кошка с трудом поднималась попить воды, и мне казалось, она упрямо ждёт свою хозяйку. Но она её помнила, это точно. Я очень уважала Симу за характер, ум и силу воли.

     Умерла она под самый Новый год. Я видела, с какой нежностью забирала Симу внучка хозяйки. Они кремировали кошку, а прах прикопали к хозяйке на могилу.

     Мне казалось, что я второй раз пережила смерть своей бабушки.

 
Tags: Сима, бабушка, уход
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments